Главная Статьи Родители и дети Когда был Ленин маленьким...
Когда был Ленин маленьким...

Онлайновый журнал «Суперстиль» №96/2013.

 

КОГДА БЫЛ ЛЕНИН МАЛЕНЬКИМ…

Детство гениев

Когда был Ленин маленьким, С кудрявой головой, Он тоже бегал в валенках По горке ледяной. Советский детский фольклор Великие люди не всегда были великими. Когда-то они были просто детьми – такими же, как все. Или не совсем такими? Именно в детстве формируются зачатки будущей личности – интересно проследить, как из несмышлёных крох, ковыряющих в носу и прудящих в постель, получаются гении. Некоторые знаменитости оставляют после себя мемуары, в которых описывают детские годы, но можно ли им безоговорочно верить – большой вопрос. Кто-то что-то утаил, кто-то что-то приукрасил… Давайте немного пофантазируем, добавим капельку озорства и представим, какими были выдающиеся писатели, художники, певцы, актёры и политики в нежном возрасте.

Однажды маленького Пушкина родители привезли показать царю. Тот усадил мальчика на колени и спросил: «Ну что, Сашенька, будешь про самодержавие всякие гадости писать?». И Пушкин ему ответил теми словами, что его Арина Родионовна научила, да ещё и в рифму. Царь густо покраснел, а потом потрепал мальчугана по щеке и говорит: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»

Михаил Юрьевич Лермонтов уже в детстве понял, что в рейтинге русских поэтов навечно будет занимать обидную вторую строчку. Миша злился, капризничал, вёл себя заносчиво, по любому поводу ввязывался в драку и изводил окружающих неискоренимым пессимизмом.

Мыколка Гоголь по ночам любил лежать на сеновале и смотреть в небо – он стерёг месяц, потому что жутко боялся, что чёрт его украдёт. Где-то невдалеке гопцевали парубки, спевали дивчины, пахло дымком и навозом, и хотелось маменькиных галушек со сметаною.

Очень сложно представить себе юного Фёдора Михайловича Достоевского. Кажется, он сразу появился на свет взрослым человеком с застывшей болью и скорбью в глазах, терзаемым сомнениями и погружённым в высокодуховные мысли. Но попробуем: пока все другие мальчишки бегали наперегонки, играли в мяч, звонко и весело смеялись, Федя сидел в углу, внимательно наблюдал за всем происходящим и до колик в груди сочувствовал карапузу, разбившему коленку и плачущему в три ручья.

А в другом углу сидел Лёвушка Толстой и гневно хмурился, если на детскую площадку заявлялся шпанистый подросток и отвешивал ни в чём не повинной малышне пинки и оплеухи.

С младых ногтей Петя Чайковский питал слабость ко всему изящному, воздушному и сладкому. Раз в рождественское утро он сунул руку под подушку и вытащил оттуда розовую коробочку с драже. «Не иначе как фея принесла», – решил Петя и стал воображать, как его кружит в танце прекрасная дама в ажурном платье.

Совсем маленького и якобы ничего не соображавшего Поля Гогена мама взяла с собой в баню. Там Поль увидел смуглую дородную эмигрантку, которая ополаскивала себя водой из кувшина. Впечатление оказалось столь сильным, что в зрелые годы Гоген всё-таки осуществил заветную мечту и, бросив Париж с его хилыми и изнеженными мамзельками, переехал на Таити.

А Винсент Ван Гог с детства любил приглашать на день рождения много гостей. Все приходили с подарками, садились пить кофе с круассанами, а потом каждый тянул именинника за уши. И так продолжалось из года в год. Наконец, Ван Гогу всё это надоело, он взял и отрезал одно ухо. И вот пришли к нему гости на день рождения, а он им оставшееся ухо подставляет – нате, тяните. Посмотрели гости, прикинули и решили, что за одно ухо тянуть как-то неловко. И больше к Ван Гогу не приставали. А вместо кофе с круассанами стали пить абсент.

Трое начинающих художников пришли рисовать портрет Коко Шанель. Амедео Модильяни нарисовал её с длинной шеей, как у жирафы. Пабло Пикассо нарисовал так: один глаз на лбу, другой на подбородке, рот вообще на затылке. А что нарисовал Сальвадор Дали, Коко так и не смогла разобрать. Тогда она скривила губы в куриную жопку и сказала себе: «Этим толстокожим и сиволапым мужланам не дано понять и раскрыть женскую сущность». И стала сама делать женщин красавицами.

Братцы Люмьер жили возле фабрики, и там же рядом пролегали рельсы заброшенной железной дороги. Вечером рабочие вышли с фабрики и увидели, что прямо на них, откуда ни возьмись, мчится поезд. Рабочие бросились врассыпную, а Люмьеры подумали: хорошо было бы сие нетривиальное происшествие запечатлеть, да не просто так, а в движении, чтобы потом показывать пацанам из соседнего квартала – вот бы те обзавидовались.

Задолго до совершеннолетия Ярослав Гашек стащил у отца ящик пива и набор фривольных открыток с еврейками и мадьярками. Когда в ящике почти не осталось полных бутылок, а открытки засалились от отпечатков липких пальцев, в комнату ворвался папаша с ремнём. От испуга бедный Славек так оглушительно пукнул, что маятник у часов остановился. Отец рассмеялся и сказал: «И после этого ты собираешься стать бравым солдатом? Лучше уж прославь Чехию каким-нибудь другим образом».

Если к компании резвящихся девочек приближалась маленькая Анна Андреевна Ахматова, те замолкали и прятали за спину кукол – у Анечки был такой надменный и царственный вид, что все её побаивались. Впрочем, будущую поэтессу и не интересовали глупые девчоночьи игры – она предпочитала в гордом одиночестве прогуливаться по Летнему саду, где предавалась размышлениям о любви и смерти.

Коба Джугашвили любил поджигать муравейники, заливать их водой или просто топтать. Многие говорили: «Фу, какой Коба злой и противный». А Коба собрал местных дурачков, убедил их, что муравьи переносят холеру и подлежат уничтожению, и те принялись кричать: «Да здравствует великий Коба, гроза муравьёв!» Дурачкам так это нравилось, что они начали ловить тех, кто ругал Кобу, и били их палками. И постепенно к дурачкам стали примыкать вполне умные и порядочные люди, потому что никому не хотелось, чтобы его почём зря били палками.

Когда Вова Путин был председателем совета отряда, он любил следить из-за угла, как маршируют другие пионеры. Если кто-то своевольно покидал строй, Вова выскакивал, делал ему дзюдоистскую подсечку, брал за шиворот и затаскивал обратно – не балуй.

Норма Джин Бейкер стояла над вентиляционной решёткой, и вдруг оттуда как подует – у неё аж платье задралось. Мимо шли люди, стали её дразнить и попрекать: «Ах ты, срамница!» Норма Джин всё стоит и стоит, подол платья вздымается всё выше и выше, вот уж вокруг неё целая толпа собралась, а она раскланивается, раскланивается…

Шёл Майкл Джексон по улице, устал, захотел присесть на лавочку, а там висит табличка: «Только для белых». Осерчал Майкл, пригорюнился. Пока другие негры добивались, чтобы их называли сначала чёрными, а потом афроамериканцами, Джексон решил стать белым. Получилось ни то, ни сё. Зато пел и танцевал он здорово, другие – что чёрные, что белые – ему и в подмётки не годились.

Когда маленького Стивена Кинга укладывали спать и гасили свет, начиналось всё самое интересное и необычное. Сами по себе со скрипом открывались и с шумом захлопывались дверцы шкафов, руки и ноги опутывал ядовитый плющ, по стенам ползли тени, превращаясь в силуэты маньяков с ножами, по полу бежали полчища крыс, с потолка капала какая-то мутная жидкость, а в форточку заглядывал клоун и шептал: «Сти-и-и-ви-и-и-и… Давай поигра-а-а-а-ем…»

Джоан Роулинг ходила в закрытую частную школу. Там было так скучно и уныло, что ученики развлекали себя, как могли. Как-то раз маленькая Джей прямо во время урока начала махать линейкой, будто волшебной палочкой. Учитель отобрал у неё линейку и надавал по пальцам. Джей разревелась, и её выставили вон из класса. В коридоре она повстречала ещё одного нарушителя дисциплины в круглых очках, как у Джона Леннона. Они направились в туалет для мальчиков, выкурили одну сигаретку на двоих и стали дружить.

В юности Стефани Майер часто видела один и тот же сон: ей являлся симпатичный молодой человек, белый как простыня и холодный как мороженое, и норовил поцеловать в шею. Поначалу Стефани отнекивалась, отбрыкивалась, но одной совсем уж сладострастной ночью не выдержала и уступила. Так молодой человек из сна привил ей тягу к творчеству и вдохновил на написание серии книжек о сверхъестественной любви.

Другая Стефани, по фамилии Джерманотта, пока мамы не было дома, размалевалась её помадой и румянами. Пришла мама, Джерманотта ей говорит: «Смотри, я – леди!» А мама хохочет: «Га-га-га!»

А каким ребёнком были вы? Наверняка вы можете метко и остроумно охарактеризовать себя в двух-трёх фразах. Пусть вы не стали знаменитостью, ваше детство – богатое на события, сложное, противоречивое, но обязательное счастливое – всегда с вами. Оно согревает вам душу и в грустные минуты заставляет вспомнить, как легко и быстро вы забывали обиды и переживали невзгоды, какими были искренними и открытыми, как радовались сущим пустякам вроде полной радуги или первого снега, как загадывали желания и мечтали только обо всём хорошем.

Роман ШИРОКОВ